Профиль инвестора C4P01NV35T1M3NT0 | Тинькофф Инвестиции Пульс

все персонажи вымышлены ! Любые совпадения случайны! В той же душной каморке, где воздух был густым от запаха вчерашних оправданий, сидел всё тот же человек. На этот раз он смотрел не просто на экран, а прямо в бездну. Курсор мигал на цифре, от которой хотелось завыть по-волчьи: доллар — 200 рублей. «Я же верил… — шептал он, раскачиваясь на стуле, как Раскольников перед признанием. — Верил искренне, почти свято, что будет пятьдесят. Ну максимум шестьдесят. Стабильно. По-божески. Ведь нефть… нефть же должна была удержать!» Он вспоминал, как ещё полгода назад, с важным видом на совещаниях, вещал коллегам: «Ребята, не паникуйте. Urals чуть просел — временно. Доллар вернётся к пятидесяти. Я чувствую. Это же фундаментально!» И все кивали. Кто-то даже записывал. А он тогда ходил гордый, как человек, который лично договорился с курсом. Теперь же Urals падал всё ниже, словно специально издевался, а доллар, напротив, взлетел, как ошпаренный. Двести. Двести рублей за одну зелёную бумажку. Человек схватился за голову и тихо, саркастически засмеялся — тем самым смехом, которым смеются только те, кто годами кормил себя иллюзиями. «Пятьдесят рублей, говоришь? Пятьдесят! А где они, эти пятьдесят? Где твоя стабильность, о великий макроэкономист районного масштаба? Нефть упала — и привет. Рубль не просто ослаб, он рухнул с таким грохотом, что в ЦБ, наверное, до сих пор стекло собирают». Он подошёл к зеркалу. Оттуда на него смотрел уже не чиновник, а маленький, жалкий человечек с мешками под глазами и верой, которая стоила теперь ровно 200 за доллар. «Ну что, пророк? — обратился он к своему отражению с глубочайшим презрением. — Думал, нефть упадёт, а доллар останется? Думал, пронесёт? Оно не просто не пронесло. Оно пришло, постучало в дверь, а потом выломало её вместе с косяком и сказало: “Здравствуй, я твоя новая реальность”». Человек тяжело вздохнул, сел обратно и уставился в окно, за которым падал снег — такой же холодный и равнодушный, как курс на Мосбирже. «Завтра опять будут спрашивать прогнозы… — подумал он. — А я опять скажу: “Вернётся к нормальному уровню”. Потому что если не врать себе — тогда вообще незачем жить в этой каморке». И в этой мысли было столько горечи, столько самоиронии и такого чисто русского «авось в следующий раз пронесёт», что даже таракан в углу сочувственно покачал головой.

все персонажи вымышлены! В подземной каморке, где даже таракан не смел скрипеть усами из уважения к тишине страдания, сидел человек. Не то чтобы совсем уж ничтожество, но и не величина — так, средний российский человек средней руки, с лицом, будто его всю жизнь полоскали в керосине. Сидел он перед экраном, где красным криком кричала цифра: Urals — 57 долларов. «Пронесёт», — шептал человек, потирая потные ладошки. Голос его был тих, но в нём уже дрожала та самая достоевская нотка — смесь надежды и предчувствия, что сейчас придут и за шиворот. Он откинулся на стуле, который жалобно скрипнул, словно и стул знал, что бюджет трещит. «Ну что такое эти пятьдесят семь? — рассуждал он сам с собою, с тою язвительною иронией, какую питают лишь те, кто давно уже обманывает себя. — Вчера было шестьдесят три, позавчера — вообще миф. Рынок — он же живой! Сегодня упал, завтра отскочит, как тот пьяный после запоя. Пронесёт. Обязательно пронесёт. Главное — не дёргаться». В голове его уже разворачивалась целая эпопея оправданий. Вот он, человек, стоит перед высоким начальством, глаза долу, голос дрожит, но полон внутренней силы: «Это временное явление, ваше высокопревосходительство! Саудиты шутят, американцы сланцем подавятся, а китайцы… китайцы же всегда покупают!» И все кивают. И все верят. Потому что верить приятнее, чем считать. А за окном уже тихо, почти по-шекспировски, падал снег, и где-то в недрах Минфина рождался новый дефицит, как новый Раскольников — с топором и с совестью. Человек встал, подошёл к зеркалу и посмотрел на себя с глубочайшим сарказмом: «Ну что, герой? Думал, пронесёт? А оно не пронесло. Оно, голубчик, осталось. Как геморрой после долгого сидения на скважине». Он грустно усмехнулся. В этой усмешке было всё: и жалость к себе, и презрение к миру, и лёгкое предвкушение, что завтра опять будут звонить и спрашивать: «Ну как там Urals, человек?» А он ответит бодро, почти весело: «Пронесёт!» И так — до следующей цифры. До следующего «пронесёт». До тех пор, пока не пронесёт по-настоящему.

Вот, извольте видеть, картина выходит в самом что ни на есть фантастическом роде, хотя и доподлинно реалистическая. Рынок наш, батюшка, — это не просто место, где цены растут, а душа человеческая мечется в удушье. Сцена в павильоне «Пятерочка», под вечер, когда лампы дневного света горят каким-то чахоточным, зеленоватым огнем. С одной стороны, стоит народ, но не народ, а так, публика. В глазах у каждого вопрос тяжелый, надрывный. Смотрят они на ценник, где цифры пляшут, как бесы на болоте, и не понимают: то ли веру свою последнюю предать и взять эту селедку по цене осетрины, то ли гордость свою показать, кошелек обратно в карман засунуть и выйти вон, в сырость петербургскую (или московскую, что теперь одно и то же в смысле промозглости душевной). И ведь что характерно: берут. Берут, презирая себя, с каким-то сладострастным самоуничижением. Потому что русскому человеку непременно нужно дойти до последней черты, чтобы об эту черту лбом стукнуться и вдруг ощутить, что жив он еще. Берут гречку, и в глазах у них слеза дрожит, и говорят они кассирше с вызовом и мукой: «Пробивай, мать, жизнь такова». А с другой стороны — сам делец, хозяин положения. Фигура демоническая, с бакенбардами ли, без бакенбардов, в иномарке немецкой, но с душой совершенно подпольной. Стоит он и наслаждается не прибылью своей, нет-с. Ему прибыль — дело десятое. Ему сладко видеть, как человек перед ним унижается, как последний гривенник из узелка трясущимися руками вынимает. Ведь тут философия целая: «Я, говорит, цену эту не просто так ставлю, а потому что могу. Я вам, тварям дрожащим, право имею цену эту назначить. Вы думаете, вам за кусок масла платить стыдно? Нет, вам себе в том признаться стыдно, что вы — только потребитель, и нет в вас никакой высшей идеи!». Скупа у него слеза, а если и выдавится, то только от сознания собственного величия. И стоит посреди этого торжища фигура совершенно потерянная, этакий бывший мечтатель, а ныне — просто человек с пустой тележкой. Он идет и шепчет, как в горячке: «Тут ведь не в деньгах дело, тут идея-с! Если я сейчас этот сыр "Пармезан", что по цене крыла самолетного, не куплю, значит, я всему миропорядку проиграл. А если куплю — душу свою засужу. Потому что завтра дитяти моему на молоко не хватит, и слеза этого дитяти, невинная, на меня же богу пожалуется. И как я тогда в Вечности оправдаюсь?». И происходит в этом прокуренном воздухе не просто торговля, а крушение идей. Тут тебе и наполеоновская идея на кассе самообслуживания — когда ты сам себя обсчитываешь и рад, что машина тебя не уличила. Тут и бунт, и смирение. И висит надо всем этим одна гигантская, как дамоклов меч, акция «Желтый ценник», которая не радует, а пугает, как милостыня, брошенная в лицо с презрением. И чудится, что не рынок это вовсе, а комната-с, господа, душная и темная комната российской души, где на одной чаше весов — индекс биг-мака, а на другой — живая жизнь. И перевешивает, к несчастью, биг-мак. Потому что жить-то надо, батюшка, жить! А жизнь, по обыкновению, требует жертв, и не каких-нибудь там великих, а самых подлых, копеечных, каждодневных. Вот и выходит, что не в кармане пусто, а в сердце.